Однажды, когда Сосруко оседлал Тхожея, чтобы отправиться в путь, Сатаней взглянула на свой перстень и увидела, что золотой перстень стал цвета крови. В тревоге и страхе вышла мать к сыну и сказала:

— Не уезжай сегодня. Твой путь отражается в моём перстне кровавой полосой.

— Подумай, матушка, что ты говоришь? — удивился Сосруко. — Могу ли я, нарт, отложить поездку только потому, что золотой перстень от скуки изменил свой цвет?

— Не уезжай, мой мальчик, — повторила Сатаней. — Это твои окровавленные доспехи отражаются в моём перстне.

— Полно, матушка, шутить, — улыбнулся Сосруко.

— Я не шучу, мой мальчик. Не уезжай: тебя подстерегают враги.

— Тем хуже для них. Не могу я из страха перед битвой прикрываться твоим подолом и заставлять врагов, чтобы они скучали, ожидая встречи со мною.

— Не смейся, сын мой. Если поедешь, будешь убит.

— Ну что же, так и быть. Жизнь даётся нам не навеки. Да и для чего нам вечная жизнь, когда она бесславна? Лучше смерть и вечная слава!

— Я знаю, мой мальчик: раз ты решился на что‑нибудь, то будешь упрямо стоять на своём. Но помни: если увидишь на дороге находку — не подбирай. Даже если моя голова, сын мой, будет валяться в пыли, не поднимай её, заклинаю тебя!

— Почему же я ничего не должен подбирать в дороге?

— Потому что в кровавом блеске моего перстня я различаю какие‑то вещи.

— Всё это, матушка, пустые бредни, но вот тебе моё сыновнее слово: ни одной находки я не подберу по дороге.

Так обещав, Сосруко уехал. Долго ехал, долго скакал и вот увидел посреди дороги высокое цветущее дерево. У подножья дерева простые сыромятные чувяки боролись с чувяками из сафьяновой кожи. Сыромятные чувяки рвались к вершине дерева, а сафьяновые их не пускали. Едва лишь сыромятные вырывались к плодам и листве, сафьяновые их догоняли и стаскивали вниз. И вот что удивительно: добирались сафьяновые до вершины дерева — листья начинали опадать, плоды сохнуть. А если хоть одному из сыромятных чувяков удавалось добраться до вершины, дерево снова зацветало.

Поражённый Сосруко приблизился к дереву и рукоятью плётки разбросал чувяки в разные стороны. Но чувяки сошлись опять и продолжали свою яростную борьбу.

Сосруко поехал дальше. Долго думал он об этом чуде, пока не увидел другое, ещё более удивительное. Увидел он на дороге две старые бочки. Одна была полна светлого сано, которое переливалось через её края. Другая бочка была пустая, и кружилась она вокруг бочки, наполненной светлым сано. Она кружилась, вертелась, переворачивалась, нагибалась к полной бочке, а та стояла неподвижно, как будто не замечала пустой бочки. Сосруко поднял полную бочку и опрокинул её над пустой. Но ни одна капля светлого сано не вылилась из полной бочки в пустую.

Сосруко поехал дальше, поражённый этим чудом, пока не встретил чудо ещё более удивительное. Он увидал верёвку. То она растягивалась во всю длину, то свивалась в узел. Когда Сосруко приблизился к ней, она растянулась, преграждая всаднику путь. Как только Сосруко проехал дальше, верёвка снова завязалась узлом. Сосруко схватил верёвку за конец и потащил за собою, а потом бросил. Верёвка снова завязалась узлом и легла перед Сосруко.

Долго думал Сосруко об этом чуде и с этой думой въехал в старинное нартское селение. Всем был бы хорош Сосруко, если бы не был он желанным гостем для многих жён и девиц. И в этом старинном селении жила девушка, для которой Сосруко был желанным гостем, и Сосруко решил: «Заеду к ней, а завтра отправлюсь на Хасу».

Как только Сосруко въехал во двор, раздался лай. На пороге лежала старая собака и спала. Кто же это лаял? Лаял ещё не родившийся щенок, лежавший в утробе матери. Это чудо показалось Сосруко самым удивительным, но когда он, привязав коня к коновязи, прошёл мимо комнаты, в которой жили родители девушки, он удивился ещё больше. Он посмотрел в окно и увидел: изо рта старухи вылетали искры, а изо рта старика выползали змеи и вползали опять.

Сосруко, потрясённый, вступил в комнату девушки. Красавица спала. Чтобы разбудить её, Сосруко положил руку на правое её плечо и почувствовал, что плечо пылает, как огонь. Тронул Сосруко левое плечо — оно было холодно, как лёд.

Девушка проснулась от прикосновения руки Сосруко. Увидев его, она обрадовалась и сказала:

— Будь гостем!

Но, вглядевшись в его лицо и поняв, что оно печально, девушка спросила:

— Какое горе гнетёт тебя, Сосруко?

— Если бы ты знала, сколько странного, непонятного, удивительного встретил я на своём пути! — сказал Сосруко. — Ничего подобного я не видел с тех пор, как вдел ногу в стремя и сел на коня!

— Что же тебя удивило? Нарты говорят, что самое удивительное на земле — это ты, Сосруко!

— Много ли знают нарты, много ли видели они на своём веку! Они даже не видели, как дерутся одноглазые великаны, бросая друг в друга горы!

— Расскажи мне, какое чудо удивило тебя. Может быть, я развею твою заботу.

Сосруко рассказал девушке о дереве, у подножья которого сыромятные чувяки вели борьбу с сафьяновыми. Выслушав возлюбленного, девушка сказала:

— Почему же тебя удивляет это чудо? Ты видел два враждебных рода. Чувяки из сыромятной кожи — бедный род, чувяки из сафьяновой кожи — богатый род. Вершина дерева, достичь которой стараются чувяки, — сама жизнь. Предстоит, значит, война между бедным родом и богатым, и победит бедный род, ибо, когда сафьяновые чувяки достигают вершины дерева, плоды гибнут, а когда вершины дерева достигают сыромятные чувяки, плоды расцветают.

— Как ты мудра! — восхитился Сосруко. — Теперь объясни мне другое чудо.

И Сосруко рассказал о двух бочках — пустой и полной светлого сано.

Девушка ответила просто:

— Пустая бочка кружится, вертится, а бочка, полная светлого сано, неподвижна, не хочет к ней нагнуться. Это значит, что тот, кто живёт в довольстве, не понимает того, кто бедствует, и не хочет ему помочь.

Сосруко, восхищённый умом девушки, рассказал ей о верёвке. Девушка объяснила и это чудо:

— Верёвка — пуповина твоей матери. Ты выехал в путь против воли Сатаней, и она, охваченная дурным предчувствием, говорит тебе этой верёвкой: «Не удаляйся от пуповины своей матери, Сосруко!».

— Я понял, — сказал Сосруко. — Теперь объясни мне, что означает старая собака, спящая на пороге, и щенок, лающий в её утробе?

— Это означает вот что: дети превзойдут своих родителей, потомки будут умнее и сильнее предков.

— Выходит, что чудо — не чудо, если его объяснишь, — сказал Сосруко и поведал возлюбленной о том, что он увидел в комнате её родителей. Девушка ответила:

— Мой отец разлучил две юные души, он отказался выдать мою младшую сестру за пастуха. Поэтому плеть, которую он повесил над своим ложем, превратилась в змею и терзает его. А если говорить о моей матери, то она, когда её позвали плакать по умершему, плакала притворно, не от сердца. Вот почему изо рта её вылетают искры.

— Воистину ты умна! — воскликнул Сосруко. — Объясни мне последнее чудо. Почему правое плечо твоё пылает, как огонь, а левое — холодно, как лёд?

Девушка долго молчала, прежде чем ответить, и ответила так:

— Я и люблю и не люблю тебя. Одна половина моего сердца ещё принадлежит тебе, а другая говорит мне, что ты приезжаешь ко мне лишь ради забавы, и то только, когда скачешь мимо моего дома, и я стараюсь разлюбить тебя.

Пристыженный Сосруко отвернулся от девушки и посмотрел на двор. День был ясный, время шло к полудню, но вдруг небо заволокло тучами, поднялась буря, чёрные вороны слетались на крышу дома и стали бить по ней крыльями.

— Что это означает? — спросил встревоженный Сосруко.

Долго девушка не хотела ему ответить. Но так как Сосруко обиделся на неё, она сказала:

— Вороны эти — дурное предзнаменование. Кто‑то замыслил зло против тебя, Сосруко, и ты погибнешь.

— Ещё не настал срок моей гибели! — воскликнул Сосруко. — Не раз пророчили мне смерть иныжи, предсказывали срок её и чинты, но срок проходил, и я оставался жив, а те, кто пророчили мою гибель, давно погибли сами.

— Сосруко, не причисляй меня к иныжам, не сравнивай с чинтами, — сказала девушка. — Послушай меня. Если ты твёрдо решил отправиться сегодня в путь, то поезжай к своей матери.
Сосруко рассердился, вышел, отвязал коня, вскочил на него и крикнул девушке:

— Я не из тех мужей, которым мать говорит «не уезжай», а возлюбленная — «возвращайся к матери». Пусть лучше я погибну, но не соглашусь хоть один день прожить в страхе перед врагом.

Сказав так, Сосруко отправился на Хасу Нартов. На дороге он увидел находку: красные шёлковые путы. Сосруко наклонился, чтобы поднять их, но Тхожей проржал:

— Разве ты забыл, какое обещание дал матери?

— Да, — проговорил Сосруко, — ни разу я ещё не опутывал тебя шёлком, а неужели ты не заслужил этого? Давай поднимем!

— Не нужны мне шёлковые путы! — сказал Тхожей и поскакал дальше.

Долго ли, мало ли ехал Сосруко, но пусть сыновья тех, кто слушает наш сказ, едут так же быстро! Увидел Сосруко на дороге рукоятку плётки, не простую, а трёхрогую, отделанную золотом и серебром. Нагнулся Сосруко, чтобы поднять её, но Тхожей не дал всаднику поднять её, проскакал мимо.

Долго ехал Сосруко, хотя, как всегда, ехал быстро, и когда он приблизился к горе Хараме, увидел он посреди дороги золотой шлем. Так понравился всаднику этот шлем, сверкавший, как солнце, что наклонился он к нему, хотел поднять его. Тхожей проржал:

— Разве ты забыл, какое обещание дал матери?

Но Сосруко поднял шлем и надел его, сказав:

— Я не могу оставить его на дороге. Это не просто золотой шлем, это шлем, сделанный из лучей солнца! Не печалься, мой Тхожей, я никого не боюсь. Меня закалил сам Тлепш, держа меня щипцами за бедро, поэтому одни только бёдра мои уязвимы. Я могу толкать стальное колесо нартов и руками, и лбом, и грудью, но если мне скажут: «Толкни бёдрами», то колесо отрежет мне ноги. Вот где моё слабое место, Тхожей. А где твоё слабое место?

Конь проржал с печалью и укоризной:

— Не должен ты был, Сосруко, громко называть своё уязвимое место. И меня не заставляй делать это.

— Пусть тебя, труса, собаки съедят! — рассердился Сосруко. — Чего только не приходится мне слышать от моих близких — от матери, от возлюбленной и от коня!

— Хорошо, я скажу, — проржал Тхожей. — Мои уязвимые места — подошвы. Ни одно животное в мире не в силах состязаться со мной в беге, смерть побежит за мной — не догонит, но долго скакать по камням я не могу. Подошвы мои разобьются, и я из быстрого скакуна превращусь в ползающую тварь.

Как только Тхожей произнёс эти слова, золотой шлем, который Сосруко надел на голову, исчез. Тхожей спросил:

— Всё ли ещё на голове у тебя золотой шлем?

И когда Сосруко понял, что шлем исчез, он вздрогнул, и Тхожей почувствовал это. Верный конь сказал:

— Недаром я тебя предупреждал: не следовало громко говорить о своём уязвимом месте.

Сосруко ничего не ответил коню и продолжал свой путь. Вскоре прибыл он на Хасу, прибыл в печали и смятении.

В тот день на Хасе не было ни Насрена Длиннобородого, ни Ашамеза, ни Батараза — ни одного из благородных нартов. Собрались на Хасу только зложелатели Сосруко — нарты из рода Тотреша, собрались и одноглазые великаны — давнишние враги Сосруко. Обрушили они проклятия на Сосруко. Начали иныжи:

— Сосруко побеждает нас обманом и хитростью?

— Сосруко отнял у нас огонь!

— Сосруко отнял у нас просо!

— Сосруко внушил нам такой страх, что мы боимся его больше бога богов!

И зложелатели Сосруко из рода Тотреша, завистники его славы, не отстают от одноглазых:

— Сосруко — сын безвестного пастуха!

— Сосруко побеждает нас в битвах, в играх и в плясках!

— Сосруко погубит нас: он владеет мечом Тлепша!

— Сосруко — желанный гость нартских жён и девиц!

— Сосруко отдал напиток богов, светлое сано, всем людям, вместо того чтобы отдать его одним только нартским родовитым витязям!

И все иныжи, трепетавшие перед Сосруко, и все нарты из рода Тотреша, завидовавшие его славе, желавшие отомстить ему за смерть Тотреша, соединили свои голоса:

— Убьём Сосруко! Не быть ему на земле!

Но когда Сосруко прибыл на гору Хараму, злобные нарты замолкли, ибо стыдно человеку быть заодно с иныжем. Крикнули иныжи:

— Эй, безродный Сосруко, извечный наш враг, слушай, что мы говорим: не быть Сосруко на земле!

— Эй, безмозглые иныжи, враги человека, принимаю ваш вызов! — крикнул Сосруко.

— Эй, Сосруко, чьё тело неуязвимо, чей конь недосягаем! Если ты храбрый муж, толкни Жан‑Шерх, толкни на вершину горы! — крикнули иныжи и сбросили с вершины стальное колесо с острыми спицами. Оно полетело вниз так же быстро, как в тот день, когда Сосруко появился впервые на Хасе Нартов, и с той же силой, как в тот день, Сосруко оттолкнул его своей булатной ладонью. Жан‑Шерх возвратилось назад, и снова его сбросили иныжи, но Сосруко оттолкнул колесо булатной грудью и с силой бросил наверх, на вершину Харамы. В третий раз пустили иныжи колесо по обрыву, и в третий раз возвратил его наверх Сосруко, оттолкнув своим булатным лбом.

Пришли в смятение иныжи, страх обуял зложелателей из рода Тотреша. Кричат они, ругают друг друга, а не могут убить булатного нарта.

В это время появилась на горе Хараме старуха Барымбух, старшая в роду Тотреша. Ещё в тот день, когда она увидела Сосруко в колыбели, она возненавидела сына Сатаней. Быстро рос Сосруко, но ещё быстрее росла ненависть к нему Барымбух. Теперь она решила отомстить ему за смерть Тотреша. Эта колдунья обратилась в шёлковые путы на дороге Сосруко, но Сосруко не поднял их.

Потом сделалась Барымбух трёхрогой рукоятью плётки, но не поднял плётку Сосруко. Тогда обратилась она в золотой шлем, и поднял его Сосруко и надел на голову. Шлем исчез, когда Сосруко назвал своё уязвимое место, — только это и нужно было узнать коварной Барымбух!

Колдунья крикнула нартам из рода Тотреша и одноглазым великанам:

— Дети мои, если вы хотите убить Сосруко, то скажите ему, чтобы он оттолкнул Жан‑Шерх своими бёдрами!

Услыхали слова колдуньи иныжи, услыхали нарты из рода Тотреша, услыхали, зашумели, обрадовались, крикнули:

— Эй, Сосруко, эй, булатный нарт, чей удар ладонью достоин удивления, чей удар грудью достоин песни, чей удар лбом достоин славы! Если ты — храбрый муж, то ударь колесо бёдрами!

Сосруко был в упоении своей силой и в гневе из‑за низости своих врагов. Гнев раскалил его, он пылал. И когда Жан‑Шерх подлетело к Сосруко, он ударил колесо своими бёдрами — и колесо отрезало ему обе ноги.

Возликовали зложелатели Сосруко. Они обнажили мечи и побежали вниз с вершины Харамы. Сосруко пополз по земле и крикнул:

— Тхожей, верный мой конь, где ты?

Прискакал Тхожей, упал рядом с Сосруко, лёг спиной к нему и сказал:

— Скорее, Сосруко, скорее взберись на меня!

Сосруко собрал свои силы, напряг их, взобрался на спину Тхожея, и верный конь ускакал. Иныжи стали бросать в него камни, злобные нарты пустили в него дождь стрел, но Тхожей уносил Сосруко, уносил к матери.

Нарты из рода Тотреша в тревоге, иныжи в страхе, а верный конь скачет быстрее бури, уносит всадника от гибели.

Тут Сосруко говорит коню:

— Куда ты несёшь меня, Тхожей? И зачем ты уносишь меня от врагов моих? Нет у меня крепких ног, но есть у меня стальные руки, есть у меня сердце, которое пылает, как сто сердец. Вернись‑ка назад, дай мне ещё раз взглянуть на моих врагов. Я взгляну на них, а они уже не откроют глаз, клянусь тебе!

— Нельзя возвращаться! — проржал конь.

— Вернись, вернись, Тхожей! — умоляет Сосруко. — Ещё ни разу я не бежал от врага. Не помнит мир, чтобы я показывал им свою спину. Тхожей, милый конь мой, верный конь мой, не позорь меня, не заставляй меня умереть дважды — от ран и от стыда, вернись, Тхожей, вернись!

Но Тхожей не повинуется безногому всаднику, уносит его к Сатаней. А нарты из рода Тотреша кричат и бранятся, а одноглазые великаны плачут, и тогда колдунья Барымбух воскликнула:

— Нарты из рода Тотреша, да погибнет весь род ваш! Почему выпускаете вы Сосруко живым из своих рук? Что вы кричите, глупые, зачем плачете? Загоните лучше Тхожея в реку, заставьте его скакать по каменистому руслу!

Удалось злобным душам свершить злое дело, принудили враги бежать Тхожея по каменистому руслу мелкой реки. Мягки, как шерсть, были подошвы могучего коня, и Тхожей в реке, как рыба на земле, — подошвы его разбиты, он слаб и беспомощен. Но конь — не рыба, сила его духа сильнее силы его тела, и конь скакал на своих спотыкающихся ногах, пока не свалился. Свалившись, он сказал:

— Сейчас я умру. Сними с меня шкуру и спрячься в ней. В моей шкуре ты можешь драться с врагами ещё семь суток.

Так умер верный конь Тхожей, рождённый из пены. Сосруко снял с него шкуру, вошёл в неё и сражался с врагами семь дней и семь ночей, пуская в них смертоносные стрелы. На восьмой день кончился запас стрел.

Сосруко не вылез из шкуры верного Тхожея. А враги боялись подойти к нему. Так прошло ещё семь дней и семь ночей. Сосруко был неподвижен в шкуре верного коня. Прошло ещё семь дней и семь ночей. Подумали враги:

— Наверно, задохнулся Сосруко, умер.

Нарты из рода Тотреша и одноглазые иныжи, страшась и подбадривая друг друга, приблизились к Сосруко. Он лежал неподвижно, глаза его были закрыты.

— Эй, безродный, эй, сын потаскухи, ты ненавидел нас, — наконец ты подох! — крикнули иныжи.

Сосруко пришёл в себя от этого крика и открыл глаза. Едва он открыл их, как несколько иныжей, взглянув на него, умерли со страха. Тут нарты из рода Тотреша и оставшиеся в живых иныжи пустили в Сосруко стрелы. Но стрелы отскакивали от Сосруко.

Тогда обнажили враги свои мечи, стали в ряд, и сто мечей превратились в один меч, и этим мечом был нанесён безногому страшный удар. Но даже царапины не осталось на булатном теле Сосруко. Тогда решили злодеи закопать Сосруко живым в землю. Но всё ещё боясь его, они призвали к себе на помощь коварство и сказали:

— Сосруко, твоё счастье победило нас. Нам тебя не одолеть. Скажи нам лучше, куда тебя отнести? Туда ли, где всё растёт и обновляется, или туда, где ничего не растёт, не обновляется?

Сосруко любил жизнь. Он полюбил её ещё крепче, лишившись обеих ног. Он знал, что всё растёт и обновляется на земле, и сказал:

— Отнесите меня туда, где всё растёт и обновляется!

Но злобные нарты и одноглазые великаны ненавидели жизнь. Поэтому они думали, что только в Стране Мёртвых всё растёт и обновляется. Они зарыли Сосруко живым в землю, придавили его тяжёлым камнем, засыпали землёй и воздвигли огромный курган.

И с той поры каждый год в тот весенний день, когда Сосруко закопали живым в землю, оживают животные, реки освобождаются от ледяных оков, пробуждаются травы, тянутся к свету земли.

И Сосруко ещё не расстался со своей душой, он жив, он тоже тянется к свету земли. И когда он вспоминает землю, которую он так любил, силы его удесятеряются, он рвётся наверх, на свет, но не может сквозь подземную толщу пробиться туда, где всё растёт и обновляется, — и невольно льются слёзы из его глаз. Родники, бьющие из подножья гор Кавказа, — это горячие слёзы Сосруко. Бегут эти родники к людям, и в их влажном шуме слышатся слова:

«Раз я уже не в силах помочь людям, пусть им помогут мои слёзы».

Это говорит Сосруко, рождённый из камня.